Добро пожаловать Христианское информационное агентство


24.07.2012 || 20:44:00
А. Коринфский. Народная Русь: Мать-пустыня

Русский пахарь-народ - хозяин-скопидом; к этому приучили его долгие века труда, связанного со всяким проявлением жизни, сопровождающего с первых осмысленных лет существования до могилы каждого из сынов его. Но в сокровенном уголке души русского скопидома таится мечтательность - качество, присущее стихийной народной душе, по самой ее природе. Непрестанные, «довлеющия дневи», заботы о куске насущного хлеба и беспрерывная упорная борьба с многообразными невзгодами, обступающими трудовую путину человека, кормящегося щедротами хотя и любвеобильной, но скупой на ласки, матери-земли, заглушают в пахаре мечтателя. Но нет-нет да и раздастся-замолкнет пред последним вся крикливая толпа злободневных забот - на диво, на недоумение всем верным, неизменным слугам рассудка, советующего крепко-накрепко «держаться земли» -в том расчете, что «трава (за каковую принимаются в этом случае мечтания) обманет». Заслушается внутренних голосов сын деревни и полей, поддастся Бог ведает откуда и почему зародившейся в его сердце «мечте», начнет тосковать - тоскою, совсем не свойственной крестьянскому обиходу, и до той поры не успокоится, покуда не найдет более или менее полного удовлетворения пытливым запросам смятенного духа. Немало таких мечтателей, отбившихся от потовых-страдных, прирожденных хлеборобу забот и стремящихся от земного к небесному, сбивается с проторенной веками тропы, ведущей к свету Истины, и уходит в туманные дебри раскола - в смутной надежде увидеть грядущий рассвет. Из их среды появляются и проповедники «новой веры» - вожди блуждающего в потемках сектанства. Но много «взыскующих града небеснаго» на земле остаются верными и священным заветам Православия, находя в боговдохновенной глубине его ясные - как белый день - ответы на все смутные вопросы своего отуманенного и в то же самое время просветляемого «мечтою» духа. Такими мечтателями светла духовная жизнь народа-пахаря, несмотря на всеобступающее и связующее ее с прошлым-стародавним суеверие. Ими жива народная Русь - в смысле творческого проявления смутно бродящих в ней могучих духовных сил.

Пытливый дух русского народа, ищущий себе удовлетворения вне охватывающей его трудовой обиход - пригибающейся к земле -жизни, недаром с давних времен задается вопросами о мироздании. Осматривается он вокруг себя, приглядывается-прислушивается ко всему, а неугомонная мысль ставит вопрос за вопросом: «От чего у нас зачался белый вольный свет? От чего у нас солнце красное? От чего у нас млад-светел месяц? От чего у нас звезды частыя? От чего у нас ночи темныя? От чего у нас зори утренни? От чего у нас ветры буйные? От чего у нас дробен дождёк?» И не только такими вопросами тревожит «мечта» этот мятущийся по земле и порывающийся к небу богатырски-могучий дух, - наряду с ними зарождаются в нем, вылетают на широкий светлорусский простор и такие, как:

«От чего у нас ум-разум?
От чего наши помыслы?»

Живет-трудится, в поте лица ест хлеб насущный пахарь-мечтатель, отдыхаючи за своей мечтою, - приглядывается к жизни. И все-то представляется сокровенным для его пытливого духа, - все, что ни остановит на себе его мысленный взор, парящий на трепетных крылах неясных, но все сильней и сильнее обуревающих его бессознательных исканий. То и дело проходят перед ним сны наяву. И не одна, а две жизни видятся в этих снах: две жизни, стоящих одна против другой - как два непримиримых врага, как два лютых зверя, привидевшиеся во сне Володумеру князю Володумеровичу «Голубиной Книги», - два зверя: один - «с той страны со восточной, а другой со страны с полуденной», - сбегавшиеся-бившиеся, одолеть один одного хотевшие. Народная мечта вложила в уста Давыда Евсеевича разгадку этого сна, являющуюся воплощением-олицетворением возвышенного взгляда народа-пахаря на свет и тьму и на грядущее торжество первого над последнею. Эта разгадка в то же самое время является и отражением взгляда, каким смотрит народная Русь на обступающую ее действительность. «Не два зверя собиралися, не два лютые собегалися», - гласит она: «это кривда с правдою соходилися, промежду собой бились, дралися; кривда правду одолеть хочет; правда кривду переспорила. Правда пошла на небеса, к самому Христу
Царю Небесному; а кривда пошла вся у нас по всей земле, по всей земле по свет-русской, по всему народу христианскому»... И вот, - продолжает народ-сказитель устами «перемудраго» царя: «от кривды земля всколебалася; от того народ весь возмущается, от кривды стал народ неправильный, неправильный стал, злопамятный: они друг друга обмануть хотят, друг друга поесть хотят. Кто будет кривдой жить, тот отчаянный от Господа; та душа не наследует себе царства небеснаго, а кто будет правдой жить, тот причаянный ко Господу, та душа и наследует себе царство небесное!»...
Общение с матерью-природой, неизменно поддерживающееся у нашего крестьянствующего народа, не могло не заронить в его стихийное сердце сыновней любви к ней. И пытливый дух русского мечтателя привык искать ответа на свои вековечные вопросы прежде всего в ней и в слиянии с ее вещим дыханием. Как русские языческие жрецы обращались к стихиям природы во всех смущавших их разум обстоятельствах, - вопрошали волны речные, вслушивались в шепот леса и шелест трав, вглядывались в пламя костров на земле и в мерцание звезд на небе, - так внимали голосам несказанным с шорохами безвестными и наши древние пустынножители, отрясавшие прах земных забот и удалявшиеся от соблазнов мира сего и удостаивавшиеся Божественного откровения. Их примеру следуют и современные народные мечтатели, сердцу которых любезна прекрасная мать-пустыня, открывающая им тайны бытия человеческого, загадочно-таинственного и не только для одних простодушных детей Матери-Сырой-Земли, трудящихся на ее груди по завету дедов-прадедов, но и для многодумных мудрецов, постигших всю глубину современной учености. Уединенное самоуглубление окрыляет прозорливостью и смущенную своей беспомощностью, чуткую к голосам природы, душу простеца-мечтателя, сына-внука-правнука отцов-дедов-прадедов, всю многотрудную жизнь свою проведших за сохою на родимой полосе.
У нас прекрасной мать-пустынею всегда являлись для взыскующих града небесного дремучие леса, открывавшие пытливому духу свои широкие объятия. В их зеленых стенах развертывалась перед мысленным взором отшельников необъятная книга природы, представлявшаяся в тоже самое время и книгою судьбы мира. Из лесных «пустыней» в глухие времена татарщины распространялся по Святой Руси немеркнущий свет веры Христовой; в них находили тихий приют великие подвижники русской Церкви, на именах которых - как на незыблемых устоях - зиждется ее слава. Большинство древних монастырей русских возникло из лесных скитов-«пустынек», в первобытном своем виде представлявших собою одну уединенную келью, сооруженную благочестивой рукою «Божьяго трудника», возгоревшегося подражанием отцам Церкви, оставившего дом свой и всех близких своих и пошедшего на подвиг во имя Распятого Учителя учителей земных.
Подврижнические в своем роде труды неутомимых собирателей памятников русского простонародного изустного творчества сохранили от забвения целый ряд песенных-стиховных сказаний, посвященных воспеванию неизреченных, по словам сказателей, красот матери-пустыни и возвеличению подвигов - труждавшихся в ней ради искания Бога-Истины. Их этих сказаний в первую голову идет особая цепь духовных стихов, на свой лад спевшихся, на свою стать сложившихся в словесности других, зарубежных, народов, про индийского царевича Иоасафа80)[80) Св. Иоасаф - индийский царевич, сын царя Авенира (Абаннера), жившего в III-IV веках по Р. Хр. Он был обращен в христианство пустынником Варлаамом, ввел - по преданию- Христову веру в своей стране, удалился вместе со своим учителем от «мира сего» и кончил жизнь 25-летним подвижничеством. Память его празднуется 19-го ноября. Житие святых Иоасафа и Варлаама дало содержание для целого ряда средневековых повестей-новелл, в первоисточнике своем перешедших в Европу из Египта. Первый церковнославянский перевод повести о Варлааме и Иоасафе появился у нас не позднее XII-го века - из Византии. Над исследованием этого памятника литературы трудились многие русские ученые: Веселовский, Пыпин, Кирпичников и другие]. Этот последний - в своем обрусевшем виде - является прообразом русских пустынножителей, наособицу любезных вдумчивому взору искусившегося в книжном начетчестве пахаря-мечтателя. Подобно св. Алексею - человеку Божию - он, этот променявший престол на тишину пустыни царевич, прирос к пытливому русскому духу, предающемуся мечте, встосковавшейся на земле по небесном. Сказ стиховный о нем поется-сказывается во многом-множестве разносказов-разнопевов по всем уголкам неоглядной родины народа-сказателя - что служит лучшим свидетельством долговечности этого сказа, проникшего в сокровенные глубины открытого веянию правды сердца народного.
В одном из не свободных от примесей книжности разносказов, записанном в Нило-Сорской пустыни, ведется речь о том, как пришел в царский дом некий старец-пустырник, именующийся - при дальнейшем развитии повествования - Варлаамом, - как принес он с собою «прекрасный камень драгий». Обращается к нему младой Иоасаф-царевич с просьбою показать этот камень: «Я увижу и спознаю цену его!» - говорит он. Держит пустынник ответное слово царевичу: «Удобее можешь солнце взять рукою, а сего не можешь оценити во вся веки без конца! Когда ты возможешь небеса измерить, все моря и реки в горсти вместить, - и все против того - нет ничего!» Не удовлетворился таким ответом любознательный Иоасаф: - «О, купец премудрый!» - восклицает он: «Скажи мне всю тайну: как на свет явился, где ныне пребывает тот (камень)?» И вот - из уст старческих внемлет он более ясному слову о «прекрасном-прелюбезном» камне: - «Пречистая Дева родила сей Камень, положен во яслех, прежде всех явился пастухам. Он ныне пребывает выше звезд небесных: солнце со звездами, а земля с морями непрестанно славят (Его) Отца!» Сердцем, если не разумом, понял царевич, что это за дивный камень, постиг он все блаженство обладания сокровищем веры истинной и слезно стал просить Варлаама взять его с собою в пустыню. Ушел старец, не исполнил царевичевой просьбы; и встосковалась взалкавшая слияния со Христом душа Йоасафова: «Не хощу я пребьшати без старца; оставляю я царство, иду во пустыню, взыщу Варлаама, и я буду светозарен от него!» - И ничто уже не могло удержать от выполнения грядущего подвига: «Молю тебе, Боже!» - возговорил он: - «Пресладкий Иисусе! Даждь ми получити с Варлаамом жити всегда!..» На этом и кончается разносказ стиха, служащий как бы вступлением к другим, поющим-повествующим о самом подвиге царевича.
По другому, записанному П.В. Киреевским в Орловской губернии, разносказу - Иоасаф является «сыном царя Давида», находившимся в те времена-годы, когда «цари царства покидали, уходили Богу молиться». В олонецкой округе подслушана-найдена П. Н. Рыбниковым побывальщина, именующая подвижника детищем «невернаго даря Февдула в земле Идольской». Во всех же остальных известных списках стиха-сказания слушатели-читатели впервые видят царевича стоящим прямо перед пустынею, плачущим о грехах и - в неутолимой ничем, кроме желанного подвижничества, жажде подвига - умоляющим ее принять его под свой тихий кров и укрыть «от юности прелестныя». Плач-моление Иоасафа - наиболее яркое по силе изобразительности место сказания, во всех его разносказах - как в самых многословных, так и в кратких. Им-то - этим плачем - индийский царевич больше всего и пришелся по душе русскому пахарю-мечтателю, по самой природе своей расположенному к подвижничеству, приуроченному к любовному общению с матерью-природою.
Олонецкий разносказ, поселяющий Иоасафа-царевича в земле Идольской, видит его в самые юные годы, но уже восприявшим учение Христово. «Не ходит Асаф-царевич по гуляньям», - гласит он: «не бывает он на беседах, а сидит себе в особой горнице затворником». Не по душе отцу царевичеву, царю Февдулу, такой нрав-обычай сыновний: «Что же ты, сын мой любезный, Асаф Февдулович, сидишь не весел, не радошен?», попрекает он царевича: - «Как пове-ровал ты веру не нашую, поверовал веру христианскую, не выходишь из особой горницы. Пошел бы хотя на гулянье!» Не захотел сын Февдула-царя прогневить отца, соглашается на гулянье пойти. А тот - этим временем отдал приказ, чтобы ни один стар-человек не смел выходить целый день на улицу. «Ступай (говорит), сын любезный; забавляйся - сколько душе угодно!» - «Не все, батюшка, забавиться: надобно и о смертном часе подумать!» -возражает Асаф-царевич: «Ведь когда-нибудь постареем и помрем». Усмехнулся отец: «Коли будешь, сын мой любезный, веровать веру нашую, не постареешь и не помрешь!» - сказывает. Вышел Асаф-царевич на гуляние, открылась перед его глазами самая веселая картина: на улицах - дородные молодцы, красивые девицы, молодые молодицы, поют, пляшут, забавляются; выкачены сороковые бочки вина («веселия Руси»), накрыты столы на целый город: пей, ешь, - что хочешь! Ни на что, ни на кого не смотрит возжаждавший иного веселия юноша, - идет он за город. И вот - попался ему на глаза стар-человек, «такой ветхий, что и поле пахать не может». Остановился царевич, посмотрел на встретившегося, говорит - на него глядючи: «Батюшка сказал мне, что в его царстве не стареют и не умирают, а вот какой есть стар-человек!» - «Ой, дитятко! Как в лета войдешь, хуже меня будешь; да и помереть надо, дитятко!» - отвечал ему, словно сговорившийся с ним самим встречный старец. «С того слова прошел Асаф-царевич во пустыню», - ведет свою речь старое сказанье.
Существует такой, одиноко стоящий в многоголосом кругу других разносказ-разнопев (записанный в Можайском уезде Московской губернии), в котором к «прекрасной пустыне» приходит не царевич, а царь. «Царь со царства соезжает», - начинается это сказание, - «царя слуги провожают, уж и царь рабов ворочает: - Воротитесь, мои слуги, верные други! А я пойду жить в пустыню - Богу молиться и потрудиться!» Далее все идет сообразно с общеизвестным повествованием о царевиче Иосафе, но только в более краткой передаче сменяющихся одно другим событий.
Наибольшей полнотою и связностью отличается стих, подслушанный в Рязанской губернии. Недостает в нем только вступительных слов, имеющихся во множестве других списков (подмосковном, орловском, тульском, симбирском и проч.), - слов, относящихся к месту действия: «Во дальной во долине там стояла мать прекрасная пустыня...», или: «Во долине возстояла...» и т. д. Но это упущение нисколько не мешает рязанскому сказанию запечатлеваться цельною и яркою картиною, пополняемой возбужденным воображением слушателя, благодаря непосредственной красоте повествования, воссозданного простодушными сказателями на чисто русский народный склад-лад.
«Расплачется младый юноша, сын (царский) Асафий царевич, перед матерью пустынею стоя», - заводят-запевают убогие певцы калики перехожие свой бесхитростный сказ-стих и переходят к царевичеву «плачу», поражающему современного читателя-слушателя своею проникновенной красотою. «Ты, мать моя пустыня, прекрасная, лесовая!» - льется-разливается он, западая в глубину чуткой души: - «Ты пусти мене, мати, к тебе Богу помолиться, со премногими грехами, с многозорными делами! Восприми мене, пустыня, яко матерь своего чада, на белыя руци! Научи мене, пустыня, волю Божшо творити! Избави мене, пустыня, огня - вечные муки! Возведи мене, пустыня, в небесное царство! А я буду в тебе жити, на тебе работати, Божью волю творити, земляны поклоны справляти... Прими мене, пустыня, любезная моя мати, от юности прелестныя, от своего вольнаго царства, от своей белокаменной палаты, от своей казны золотыя! Прекрасная ты пустыня, любезная мати!» В другом, несколько отзывающемся примесью книжности, но все же в достаточной степени обвеянном духом народности, разнопеве царевич молит пустыню принять его «в тихость свою безмолвную, в палату леса вольную». Умиляясь с каждым словом все более, он восклицает: «Любимая моя мати! Всегда тебе хощу знати, усты и сердцем целуючи, в день и в нощи милуючи!..» Выслушала мать-пустыня, одухотворенная сказателями, являющимися плотью от плоти, костью от кости народной Руси, - отвечает она «архангельским гласом» на плач царе-вичев: - «А ты, младый юнош, Асафей царевич. А и где ж тебе в мене жити и на мене работати, Божью волю творити, земляные поклоны сполняти?». Не верит она в возможность расстаться с благами бытия земного и променять все царское великолепие на одну ее «тишину безмолвную, лесовольную». Не скрывает от «младаго юноша» и того, что ожидает его в ее зеленых кущах. «В мене, в матери-пустыне», - говорит она: «жить тебе будет моркотно (тяжко), есть (будешь) гнилую колоду, пить болотную воду, носить черную ризу. В мене, во пустыне, всякия нужды восприяти, терпя потерпети, трудом потрудитись, постом попоститись. В мене, во пустыне, негде разгулятись, не с кем слова молвить!» Не устрашился воспылавший желанием подвижничества царевич: отозвался радостью в его юном сердце архангельский глас пустыни. «А расплачется младый юнош», - продолжает сказ: «расплачется Асафей царевич, перед матерью-пустынею стоя: - Не стращай мене, мати, ты великими страстями! Я могу в тебе жити, на тебе работати, земные поклоны справляти, Божью волю творити! Мне гнилая колода паче сытнаго хлеба; мне болотная вода паче сладкова меду («гнилая колода слаще царскаго яства, то мне райская пища; болотная водица - лучше царскаго пойла, то мне тихия прохлады» - по иному разносказу); а мне черная риза паче светлаго платья!» В этих словах отразилось умиленное стихийное сердце народа-сказателя, говорящее устами индийского царевича, любезного своим подвигом русскому духу, взыскующему тихого града небесного на суетной земле. На ответ «младаго юноша» - новая отповедь печалующейся, на его юность глядючи, матери-пустыни: «Ох ты, младый юнош, сын Асафей царевич! Да жаль тебе будет отца с матерью покинуть! Да жаль тебе будет своих вороных коней! Да жаль тебе будет верныя слуги! Да жаль тебе будет своего злата и серебра! Да жаль тебе будет всего своего прохладу! Да жаль тебе будет свои сладкие напитки; да жаль тебе будет свои белы каменны палаты!» Но и это не могло поколебать решения , принятого царевичем. Снова плачет он, перед матерью-пустыней стоя: «Не стращай мене, мати, ты великими страстями! Да не жаль-то мне будет отца с матерью покинуть; да не жаль-то мне будет своих вороных коней; я на вороных коней не могу на их зрети: словно лютые звери! Да не жаль-то мне будет свои верныя слуги; я на верныя слуги не могу на их зрети, словно лютые змеи! Да не жаль-то мне будет своего злата и серебра, я на злато и серебро не могу на него зрети - на сыпучие черви! Да не жаль-то мне будет всего своего прохладу, свои сладкие напитки; да не жаль-то мне будет свои белокаменны палаты!» Отрекся царевич ото всех благ, связанных с мирской жизнью, - все ему опостылело, нет ничего заветного - на чем мог бы остановиться с сожалением его мысленный взор - там, за гранью прекрасной, манящей его тоскующее о подвиге сердце, пустыни. Но она, ставшая для него «любезной матерью», все еще не теряет надежды отговорить его от прощания с миром утех и наслаждений, словно созданных для его - царевичевой - красоты: - «А ты есь младый юнош, сын Асафей царевич!» - снова возглашает она архангельским голосом: «Придет теплое лето, розольются усе реки по мхам, по болотам, оденется всякое древо: ты с мене, пустыни, выйдешь, мене, матерью, покинешь!» («Придет мать весна красна, лузья-болоты разольются, древа листами оденутся и запоют птицы райски архангельскими голосами, а ты из пустыни вон изыдешь, меня, мать прекрасную, покинешь!» - по иному разносказу.) Но с еще большей ревностью к пустынножительству держит свое ответное слово на это предвещание царевич-юноша: «Не стращай мене, мати, ты великими страстями!» - повторяет он, заливаясь слезами радости от предвкушаемого блаженного слияния с пустынею: - «Придет теплое лето, разольются усе реки, по мхам по болотам, оденется увсякое древо, - отрощу я свой волос по могучия плечи, отпущу свою бороду по белыя груди. Я не дам своим очам от себе далече зрети; я не дам своим ушам от себе далече слушать!» Но и на это есть еще возражение у жалеющей юного подвижника матери-пустыни: - «А ты есь младый юнош, сын Асафей царевич!» - восклицает она, теряя последнюю надежду отговорить царевича: - «А в мене, во пустыни, разгуляться тебе негде; а в мене, во пустыни, забавлять тебе некому; а в мене, во пустыни, утешать тебе некому!» Последним рыданием мятущегося духа отвечает «младый юнош, сын Асафей царевич, перед матерью-пустынею стоя». И от первого до последнего слова дышит ярким радостным чувством этот полный проникновенного одушевления ответ:

«Не стращай мене, мати,
Ты великими страстями,
А пусти мене, мати,
Да в лес во дремучий!
Разгуляюсь я, млад юнош,
Сын Асафей царевич,
Во зеленой дуброве;
Есть частыя дерева,
Со мной будут думати думу;
На древесах есть мелкое листье,
Со мной станут говорити;
Лютые звери станут
Мене забавляти!
Прилетят райския птицы –
Со мной распевати,
Мене спотешати,
Христа Бога прославляти,
Как Христос Бог на небесах,
Херувимы, серафимы,
Со небесною силой!»

На это хвалебное слово отшельническому житию нечего было возразить матери-пустыне. Тронулась до сокровенной глубины своего любвеобильного сердца, - «Ты есь младый юнош, сын Асафей царевич!» - возговорила она, раскрывая перед ним свои любовные объятия: - «Дарует тебе Господь с небес златым венцем, тебе матерью-пустыней!» Стих, - как и в большинстве других разносказов, - кончается славой-хвалою сказателей-стихопевцев юному подвижнику-пустыннику: «Уси ангелы хвалют, архангелы величают, херувимы, серафимы, вся небесная сила, и во веки веков, аминь!» («И все святые праведные Асафью царевичу вздивовались, ево ли младому царскому смыслу. Ему поет слава и во веки веков, аминь!» - по другому, лучшему после приведенного, разносказу.)
Кроме «плача» царевича Иоасафа, именуемого во всяком разно-сказе стиха о нем - на свой, несколько измененный лад, сохранились, благодаря тем же неутомимым собирателям народной словесной старины несколько списков его «похвалы» пустыне и его «молитвы в пустыне», - по преданию, найденных в руке почившего подвижника. Вот, например, симбирский разнопев первой: «О, прекрасная пустыня! И сам Господь пустыню похваляет; отцы во пустыне ся скитают, и ангели отцам помогают, апостоли святых отец ублажают, проро-цы святые прославляют. Отцы во пустыни ся скитают и былием ся питают, из гор воды испивают. Птицы прилетают, на кудрявыя ветки посядают, отцев в пустыни утешающи, вечно умирающих... О, прекрасная пустыня!» В другом - ярославском - разнопеве пустыня именуется «любезною дружиною» (подругою) царевица-пустынника. «Тебе, Христос, подражаю. Нищ и убог хощу быта, да с Тобою могу жити!» - взывает к Распятому Сыну Божию пылающее неугасимой ревностью к подвигу сердце, изливающее радость своего подвижничества в молитвах, рождающихся под тихий шелест дубравы. В одной старинной рукописи дошла до наших дней «Быль о царевиче Иоасафе», несомненно имеющая прямую связь с простонародными сказаниями, посвященными восхвалению-возвеличению жажды подвигов. «Приидите, верние людие, внушите, дивная имам рещи, умилно судите. Велию любовь явлю Бога всевелика, како предивне взыска, спасти человека, человека не проста, от царя рождена, Иоасафа, лицем вельми удобрена»... - гласит вступление в эту «Быль», во многом сходную с разносказом стиха народного о царе Февдуле и земле Идольской. Отец царевича именуется здесь Авениром Индийским. Было ему предсказано, что сын его «Христа любитель будет». Чтобы удержать Иоасафа в вере отцов своих, окружил он царевича приверженными к идолослужению рабами, запретил не только упоминать при нем о Христе, но даже и допускать пред его очи какое-либо печальное зрелище. Жил царский сын, не знаючи ничего кроме веселья, и считал утопающим в счастии целый мир. Но совершенно случайно попался однажды ему навстречу прокаженный слепец; изумленный и встревоженный царевич спросил любимого «пестуна» - спутника, - что это за несчастное существо, - тот открыл своему господину всю правду-истину. С этой поры смутилось сердце Иоасафово, обуяла печаль его юную душу, возгорелось в его груди желание покинуть дом отчий, расстаться со всем наполняющим его довольством. И послал Господь пустынника Варлаама в царские палаты - наставить царевича в вере истинной. Проник во дворец святой старец под видом купца, продающего драгоценные камни, и выполнил повеление Божие. Уверовал Иоасаф во Христа, научил вере правой и отца своего Авенира, по смерти которого наследовал ему на престоле. «Но недолго во славе изволил есть быти, яко последующий глас хощет явити» - ведет свою речь повествователь, продолжая: - «коль дивна Божия сила благодати, может и каменныя сердца угнетати! А идеже мягкую ниву обретает, ту и семя слова плоды на сто умножает. Иоасафа нива сердца мягка бяше, яко дождь благодати егда восприяше, семя славы Божия бысть умноженно, по всей стране индейской уплодотворенно. Ибо, царь быв, кумиры везде сокрушаше, христианы от пустынь во грады собраше, епископу повеле народы крестити, и сам слову Божию прилежа учити»... Проведши в таком труде во славу Христа «четыредесятницу дней» после кончины отцовской, передает Иоасаф царский скипетр одному из друзей своих, Варахию: завещал ему хранить веру и правду, а сам облекся в убогие одежды и возложил на свои рамена - вместо царской багряницы - бремя подвижничества. Ушел он в пустыню к старцу Варлааму, заронившему в его сердце плодотворное семя веры Христовой: «яко един от нищих самохотно бяше; не взем раба и друга, в пустыню идяше, честнаго Варлаама в вертепах искаше, с ним в молитвах и постех выну пребываше»... На этом и кончается «Быль», действительно более близкая содержанием к преданию, общему для всех европейских народов, заимствовавших его отчасти из индийских сказаний о Будде (Сакиа-Муни), отчасти из повествований о подвигах угодников Божиих - святых Восточной Церкви.
Мать-пустыня, прославленная стиховными сказаниями про Иоасафа-царевича, является предметом воспевания-величания в русских раскольничьих песнях, многие из которых отражают в себе народную старину. Вот, например, песенный сказ нетовцев81)[ 81) «Нетовщина» («Спасово согласие») - один из самых закоренелых раскольничьих толков беспоповщины. Нетовцы отрицают все церковные установления и проповедуют, что со временем патриарха Никона («никоновских новшеств») вся благодать таинств Христовых взята на небо, а на земле наступило царство антихриста. Многое позаимствовали нетовцы в своем вероучении от самосожигателей, изуверством переходившим все границы, оставивших по себе тяжелую память в истории XVIII-гo столетия]. «Как шел старец по дорожке, черноризец по широкой...» - запевается этот сказ песенный: «Идучи, он слезно плачет, во слезах пути не видит, во рыданиях слова не молвит». Навстречу ему идет не простой путник, дорожный человек, а - «Сам Христос Царь Небесный». И возговорил Он старцу, - продолжается сказ: «Ой ты, гой еси, старец-черноризец, ты о чем, старец, слезно плачешь? О чем, черноризец, воздыхаешь?» На слова Христовы держит ответ старец: «Ох ты, гой еси, Христос, Царь Небесный! Как мне, Господи, не плакать? Потерял я златую книгу, потопил я ключ церковный в море!» Обещает утешающий плачущего Царь Небесный найти-вернуть ему и ту, и другой, - посылает его спасать душу в пустыню. Услышав такой завет Сына Божия, восклицает умиленный старец-черноризец: «Ох ты, гой еси, батюшка Христос, Царь Небесный! Ты поставь-ка мне в пустыне келью, где бы люди не ходили, одне бы пташки пролетали, меня бы, старца, потешали, ото сна бы пробуждали; ото сна б я пробудился, на правило остановился!..» Вслед за этими, до известной степени совпадающими со стихом об Иоасафе-царевиче словами, идет заповедь Христа, повелевающего - в чисто-раскольничьем духе - «своим православным христианам» бежать из городов-сел от народившегося антихриста, напоминающего своим обрисованным в песне обликом представление самосожигателей о патриархе Никоне: «Не сдавайтесь вы, Мои светы, тому змию седьмиглаву, вы бегите в горы, вертепы, вы поставьте там костры большие, положите в них серы горючей, свои телеса вы сожгите! Пострадайте вы, Мои светы, за Мою веру Христову: Я за то вам, Мои светы, отворю райския светлицы и введу вас во Царство Небесно и Сам буду с вами жить вековечно!» Конец сказа воскрешает пред своими слушателями память об одной из самых прискорбных страниц летописи былых заблуждений мятущегося народного духа - заблуждений, по счастью, безвозвратно отошедших в область, если не забытых, то обреченных забвению преданий.
Не в таких темных преданиях ищет себе исхода мечта, светлеющая в общении с природою, проникнутой для чутких сердец дуновением откровений Божественных, -природою, олицетворенной в умилительном представлении о прекрасной матери-пустыне, образ которой запечатлелся в пытливом сердце народной Руси, восклицающей под тяжким бременем обступающих ее трудную-страдную жизнь повседневных житейских забот:

«Ох ты, матушка-пустыня,
Распрекрасная раиня!
Еще кто б тебя поставил
Среди темного леса,
Во зеленой, во дубраве, -
Не слыхать бы в тебе было
Прелестнаго-злого мира...»

Для этого, воздыхающего так глубоко, стихийного сердца ближе всяких самосожигателей-черноризцев кроткий облик царевича, пошедшего по стопам подвижников Христовых. Чем-то родным отзывается в русской душе его смиренная мольба: «Любимая моя мати, прекрасная пустыня! Ты приими мене, пустыня, яко мати свое чадо; научи мене, пустыня, волю Божию творит и!» Сколько покорности этой воле, сколько светлой веры в ее непреложность слышится в этих словах, вылившихся из глубины души пахаря-мечтателя, взыскующего на земле града небесного...



Связанные темы

новости

   Рейтинг статьи   
 
Отлично
Очень хорошо
Хорошо
Нормально
Плохо

   Опции   
Напечатать текущую страницу Напечатать текущую страницу
Отправить статью другу Отправить статью другу
   Ссылки по теме   
После Собора. Андрей Езеров
Итоги IV выставки-ярмарки «МИР и КЛИР»
Мифотворчество о. Даниила Сысоева
Детский час воскресной школы
В Ярославле открылась старообрядческая воскресная школа

Спонсоры


Поиск




целую фразу
любое слово


Нашли ошибку?

Если Вы заметите ошибку в тексте, выделите её и нажмите Ctrl+Enter, чтобы отправить информацию о ней редактору.

Анонсы статей

Нет содержания для данного блока.

Наш опрос

Хотите быть автором на сайте?

Да!
Нет.
С удовольствием, но не знаю что делать.



Результаты
Другие опросы

Ответов: 384
Комментариев: 3

Информация

Центр древнерусской духовной культуры «Старая Русь»:
webmast@inbox.ru
www.cddk.ru

Наш баннер


Статистика


Категории статей


Спонсор



© 2006-2012 центр древнерусской духовной культуры «Старая Русь»