Государство и религиозные объединения


ЦДДК "Старая Русь"

Шахов М.О. Клерикализация России: миф или реальность? // Национальные интересы. 2002. № 5(22). С.56-62.

 

Вынесенный в заглавие статьи вопрос достаточ­но часто обсуждается в научных работах и в публи­цистике по теме государственно-конфессиональных отношений в современной России. Достаточно оче­видно, что в последнее десятилетие возрастает ин­тенсивность взаимодействия общества и государ­ства с религиозными объединениями. Однако оз­начает ли это, во-первых, что какая-либо религи­озная организация фактически вовлекается в уп­равление страной и, во-вторых, правильно ли для обозначения происходящего использовать терми­ны «клерикализм», «клерикализация»?

Для ясности следует сказать, что применитель­но ко всей России можно говорить о соответствую­щей проблеме только применительно к Русской Православной Церкви, так как ни одна другая кон­фессия даже теоретически не может рассматривать­ся как претендент на обладание властью в масшта­бах всей страны (а не на региональном уровне, на котором картина в отдельных субъектах федерации совсем иная).

Итак, мы ставим задачу исследовать правиль­ность использования терминов, предпринять по­пытку совершенствования и уточнения понятий­ного аппарата. Для большинства работающих в области рассматриваемых проблем ученых - для философов, религиоведов, юристов - слово, поня­тие, термин являются основным научным инстру­ментом. Поэтому выяснение степени адекватности феномену того названия, которым мы его обознача­ем, является далеко не праздной схоластической игрой ума, а методом познания реальности. Кроме того, вопрос о верном употреблении термина «кле­рикализм» имеет не только научно-теоретический, но и практический аспект.

Уточним прежде всего, каково было первона­чальное значение этого слова. Напомним определе­ние из «Энциклопедического словаря» Брокгауза-Ефрона: «КЛЕРИКАЛИЗМ и клерикальные партии. Термин «К.»...вошел во всеобщее употреб­ление первоначально в Бельгии в 50-х гг. XIX в., хотя явление, им обозначаемое, гораздо более ран­него происхождения. К. называется политическое миросозерцание, идеалом которого является уси­ление власти и значения Церкви - именно Церкви Католической. <...> В средние века К. стремился к неограниченному господству Католической церкви, с папой во главе... В позднейшее время К. принял иные формы. Клерикалы, по большей части, стре­мятся к восстановлению светской власти папы; но и эта цель, ввиду явной невозможности ее дости­жения, все более и более отступает на задний план. Главным образом клерикалы борются против отде­ления Церкви от государства или там, где этот воп­рос не стоит на очереди, против либерального зако­нодательства в церковной области: именно против гражданского брака, против передачи ведения мет­рических книг из рук духовенства в руки светских властей. <...> Идеи К. лежат в основе клерикаль­ных партий. Эти партии могут существовать толь­ко в государствах либо католических (как Бельгия), либо таких, где католицизм сильно распространен и играет заметную роль (Германия)».

Итак, термин «клерикализм» получил широкое распространение в ходе процесса секуляризации, активно происходившего в Европе со времен Фран­цузской революции, и соотносился с католической церковью. Католическая церковь является самосто­ятельной международной политической силой. Клерикализм обозначал борьбу Церкви за сохране­ние или усиление своих позиций в жизни обще­ства, в том числе и со светской властью, с ее секуляризационными устремлениями. В ходе этой борь­бы получил хождение и термин-антоним «антикле­рикализм». Сама природа специфического явления в государственно-конфессиональных отношени­ях - клерикализма - имеет католический харак­тер. Этот феномен был порожден позицией католи­ческой церкви, постоянно претендовавшей на об­ладание как духовной, так и гражданской властью.

После изменений в воззрениях католицизма на государственно-церковные отношения, происшед­ших на II Ватиканском соборе (Декларация о рели­гиозной свободе  Dignitatis humanae), с согласия и даже по инициативе Римского престола государ­ства, ранее имевшие официальный статус католи­ческих, осуществляли отделение католической цер­кви от государственной власти (Испания, Колумбия), был заключен новый Конкордат Ватикана с Итальянской Республикой[1]. Таким образом, мож­но говорить, что даже в отношении католицизма термин «клерикализм» в некоторой мере стал ухо­дящим в прошлое. Современная позиция Ватика­на отличается от тех клерикальных устремлений, которые были характерны для него до второй поло­вины XX века.

Наиболее существенным признаком клерикализ­ма в его классическом значении нам представляет­ся именно наличие соперничества, борьбы за обла­дание властью в государстве, в ходе которой рели­гиозная организация выступает как самостоятель­ный участник политического процесса, обладаю­щий достаточными силами для отстаивания сво­их притязаний. Таким образом, клерикализация есть процесс, предполагающий наличие динамиче­ского равновесия противоборствующих сил, вслед­ствие чего усилия клерикалов по воплощению в жизнь теократического идеала не могут ни оконча­тельно увенчаться успехом, ни потерпеть полное поражение. Когда же один из конкурирующих про­цессов клерикализации и секуляризации являет­ся преобладающим, образуются соответственно те­ократия или светское государство. Иногда кон­фессия, вероучение которой считает идеальным соединение духовной и светской власти в руках ре­лигиозных лидеров, становится доминирующей силой в стране. С нашей точки зрения, такие госу­дарства следует именовать не клерикальными, а теократическими (например, Женева при правле­нии Кальвина, современный Иран и некоторые дру­гие исламские государства). Католицизму практи­чески никогда не удавалось до конца воплотить в жизнь теократический идеал, кроме как собствен­но в Папском государстве и на территориях типа владений Ливонского ордена. Даже в Средневеко­вье в католических странах Церковь была вынуж­дена разделять власть со светскими монархами. Именно поэтому термин «теократическое государ­ство» кажется нам предпочтительнее термина «кле­рикальное государство». Последний слишком рас­плывчат и может обозначать как теократию, так и государства типа королевской Франции и даже им­ператорской России, с существенно различающи­мися типами государственно-церковных отноше­ний.

В православных странах характер государствен­но-церковных отношений был принципиально иным. Теоретически они строились на принципе симфонии Церкви и государства, предполагавшей тесное сотрудничество при разграничении сфер ком­петенции. На практике большей частью имел мес­то уклон в сторону цезарепапизма, преобладания царской власти над церковной. Католический иде­ал сосредоточения всей полноты власти в руках Римского первосвященника, теократического государства не свойственен Православию. В император­ской России Синодальная церковь представляла собой часть государственной машины, была под­чинена государству и управлялась им. Конечно, и она обладала собственными интересами и пыталась их отстаивать. Но и устремления Церкви, и рас­становка политических сил в России отличались от ситуации в странах, где шла борьба между кле­рикализацией и секуляризацией.

Согласно мнению некоторых ученых, в наше вре­мя содержание понятия «клерикализм» расшири­лось и ныне под ним понимается любая форма по­литической активности верующих, священнослу­жителей, религиозных объединений и религиоз­но-политических движений или же «процессы, при которых религия выступает в качестве инструмен­та для обоснования тех либо иных идеалов в поли­тической борьбе»[2]. Последнее определение настоль­ко широко и расплывчато, что под него могут быть подведены почти все социальные явления, как-то связанные с религией. Нам представляется, что подобное расширительное толкование клерикализ­ма непродуктивно для научного анализа, так как в результате одним и тем же словом именуются про­цессы и явления, существенно отличающиеся друг от друга. Совершенствование понятийного аппара­та науки, напротив, предполагает движение к бо­лее строгим и точным формулировкам понятий, к разграничению сходных, но все же различных яв­лений.

Исходя из сказанного, на наш взгляд, клерикализацией можно называть не всякий процесс уси­ления влияния Церкви (религиозной организации) на общество и государство, а лишь тот, который:

1)       осуществляется в порядке реализации ее доктринальных установок,

2)       за счет ее собственных сил,

3)       сопровождается преодолением сопротивле­ния светской власти и некоторой части общества.

Непременным признаком клерикализации явля­ется наличие противодействия, антагонистично­го процесса секуляризации. В тех же случаях, ког­да Церковь (религиозная организация) не обладает достаточными силами, чтобы расширить свое вли­яние на государство и (или) не стремится к власти, а соответствующий процесс идет благодаря иници­ативе или поддержке светских властей[3], он каче­ственно отличается и должен именоваться иначе.

Использование терминов «клерикализм», «кле­рикализация» применительно к процессам, проис­ходящим в государственно-церковных отношени­ях в современной России, некорректно, поскольку они затрудняют верную оценку природы и дви­жущих сил происходящего. С одной стороны, их предыстория наталкивает на ошибочную аналогию с католическим клерикализмом. Да, у Московско­го Патриархата несомненно есть стремления к усилению своего влияния на государство, но называть их термином, характерным для другой конфес­сии, - значит вносить дополнительную неясность в анализ. С другой стороны, при расширительном толковании терминов остается невыясненной спе­цифика конкретного явления.

Итак, с нашей точки зрения, хотя бесспорно про­исходит увеличение роли Русской Православной Церкви в жизни России, это принципиально иное явление, нежели те, которые можно квалифициро­вать как клерикализацию. Далее попробуем под­твердить этот тезис и предложить собственное на­звание для исследуемого явления.

Согласно известному афоризму, политика - это расстановка сил, и, чтобы верно понять про­исходящее сейчас в нашей стране, необходимо за­няться оценкой политической ситуации. Конечно, не следует сводить этот анализ к сугубо материали­стическому взгляду на вещи, уподобляясь И.В. Ста­лину, который, когда речь зашла о силе влияния Ватикана, спросил: «А сколько у папы дивизий?» (В других случаях он обычно демонстрировал пре­красное понимание роли нематериальных сил в политике.) Однако в настоящее время, на наш взгляд, имеет место уклон в обратную сторону - чрезмерное увлечение рассуждениями о «моральном авторитете», «идейном влиянии» религиозных организаций в отрыве от оценки реальных ресурсов и возможностей участников столь жесткого и в об­щем-то циничного явления, как политическая борьба.

Основных источников политического могуще­ства, политической силы теоретически может быть два: массовая народная поддержка или же финан­сово-экономические ресурсы.

В отношении оценки меры общественной под­держки Московского Патриархата оценки экспер­тов сильно расходятся. Очень показательно, что как раз те публицисты и теоретики, которые говорят о якобы имеющей место быть «клерикальной угро­зе», одновременно, со статистическими данными в руках, пытаются доказать, что эта поддержка ми­нимальна, сводится к нескольким процентам насе­ления России. Руководствуясь собственными кри­териями и методами оценки, я прихожу, однако, к сходному выводу о том, что численность людей, готовых оказать реальную политическую, мате­риальную и прочую поддержку Московскому Пат­риархату, достаточно скромна, сопоставима с чис­лом православных христиан, соблюдающих цер­ковные каноны. (Показательно, в частности, что руководство Московского Патриархата не делает попытки возродить на добровольной основе уплату церковной десятины прихожанами. По всей види­мости, трезво оценивая перспективы, оно предпо­читает обсуждать вариант сбора государством «цер­ковного налога» по аналогии с практикой ряда европейских стран.) Таким образом, в отношении одного из теоретически возможных источников ре­альной политической силы Московского Патриар­хата можно констатировать, что на сегодняшний день «иранский вариант», когда религиозное прав­ление в стране вводится «снизу», народной волей, в России нереален.

В отношении финансово-экономических возмож­ностей Московского Патриархата следует сказать, что в оценке ситуации, как правило, отсутствует чувство реальности, особенно на фоне скандальной шумихи вокруг отдельных коммерческих предпри­ятий с участием деятелей РПЦ. Не имеется досто­верных официальных сведений о бюджете Церкви. В работе «Экономическая деятельность Русской Православной Церкви и ее теневая составляющая» (М., 2000, с. 57-58) осторожно говорится об оцен­ках экономической деятельности РПЦ в сотни мил­лионов долларов, о годовом объеме финансовых потоков (как легальных, так и «теневых») в не­сколько десятков миллионов долларов и т.д. Одна­ко большая часть церковного бюджета связана с необходимыми затратами на осуществление своей деятельности и на содержание и восстановление храмов. Свободных денег, которые можно конвер­тировать в политический ресурс, видимо, немно­го. А для качественной оценки пропорций, масш­табов капиталов, задействованных в российской политике, уместно вспомнить, что только личное состояние одного из олигархов было оценено в не­сколько миллиардов долларов. При всей непрозрач­ности бюджета Московского Патриархата смею предположить, что в нем фигурируют значительно более скромные суммы. Кроме того, события вокруг некоторых хорошо известных олигархов показали, что в современной России сколь угодно большое со­стояние не может гарантировать прочных полити­ческих позиций.

Таким образом, можно сделать вывод, что соб­ственные, автономные силы Московского Пат­риархата остаются в масштабах страны доста­точно скромными: довольно устойчивый по чис­ленности контингент активных православных ве­рующих и сравнительно скромные (относительно финансовых империй) экономические ресурсы. Православная Церковь в России не обладает сколь­ко-нибудь серьезными собственными силами, по­зволяющими проводить самостоятельную, незави­симую политику. (Мера независимости связана с потенциальной возможностью оппонировать влас­тям, ибо для проведения абсолютно лояльной по­литики не требуется ни независимости, ни опоры на собственные силы. Это не значит обязательно, что потенциальная способность непременно долж­на реализоваться, что сильная в политическом смысле Церковь неизбежно должна быть в оппози­ции власти.)

Очень характерен тот факт, что появившееся в Основах социальной концепции РПЦ упоминание о возможности мирного гражданского неповинове­ния в случае, если власть принуждает православ­ных верующих к отступлению от Христа и Его Цер­кви, а также к греховным, душевредным деяниям, представляющее вполне естественную и справедли­вую форму самозащиты в крайних ситуациях, тем не менее вызвало крайне настороженную (если не сказать больше) реакцию в «коридорах власти». Но если даже мысль о мирном неповиновении в исклю­чительных условиях не приемлется светской влас­тью, не значит ли это, что идеалом для нее считает­ся Церковь, безоговорочно покорная перед лицом абсолютно любых действий государства?

Заслуживает внимания такая особенность, как закрепленное в законе «О свободе совести и о рели­гиозных объединениях» положение о том, что в со­ответствии с конституционным принципом отде­ления религиозных объединений от государства религиозное объединение не участвует в выборах в органы государственной власти и в органы местного самоуправления, не участвует в деятельности политических партий и политических движений, не оказывает им материальную и иную помощь (ст. 4, п. 5 Закона). Являются ли эти нормы необходи­мым в светском государстве барьером для клерикализации? Неучастие Церкви в политической жиз­ни, в выборах и т.п., напрямую или через конфес­сионально ориентированные партии не есть обяза­тельное правило для светского государства (эти яв­ления имеют место в других, вполне светских госу­дарствах). Это политически конъюнктурное явле­ние, позиция, равно выгодная для светских и цер­ковных властей в условиях современной России.

Если РПЦ попыталась бы принять открытое уча­стие в политической жизни, любая занятая пози­ция для нее оказалась бы проигрышной. Поддерж­ка оппозиции заведомо невозможна - и по приро­де оппозиции, и по природе людей, руководящих РПЦ, но самое главное - ввиду неизбежности не­гативных последствий для Церкви. Поддержка вла­сти - не только абстрактная, в виде молитвы о вла­стях, но и в виде поддержки избирательной кампа­нии, принеся отдельные тактические успехи, сде­лала бы РПЦ в глазах общества ответственной и за все неудачи светской власти. Таким образом, от­крыто занять какую-либо политическую позицию для Церкви невыгодно; это же касается и религиоз­но-политических партий. В то же время неформаль­ная поддержка власти, в том числе во время пред­выборных кампаний, гораздо более полезна и для светской, и для церковной власти.

Таким образом, запрет на участие религиозных организаций в политической жизни вовсе не охра­няет основы светского государства. Он дает офици­альный повод РПЦ устраниться от участия в разре­шении актуальных общественно-политических проблем, ограничиваясь предельно абстрактными декларациями, и в то же время позволяет иерар­хии держать под контролем политическую актив­ность священнослужителей. А светская власть, ус­тановив соответствующие законодательные огра­ничения, застраховалась от появления авторитет­ной религиозно-политической оппозиционной партии.

Откуда же берутся силы, обеспечивающие вли­яние Московского Патриархата на общественную жизнь и на государственные структуры? Виртуаль­ная, она же эфемерная политическая власть Мос­ковского Патриархата создается позицией пред­ставителей светской власти. (Специально ого­вариваюсь, что я не отождествляю особую поли­тику, проводимую в отношении Московского Пат­риархата рядом представителей светской власти разного, в том числе самого высокого уровня, со светской властью в целом - в ней представлены различные, в том числе и диаметрально противо­положные, ориентированные на интеграцию с «постхристианской цивилизацией Запада» полити­ки и тенденции.)

Сказанное выше о реальном собственном поли­тическом потенциале Московского Патриархата дает основание утверждать, что его «партнерство» с государством, конечно, неравностороннее. Это парт­нерство гиганта и малыша (безо всякого уничижи­тельного подтекста), в котором младший партнер может делать только то, на что соглашается, что одобряет и обеспечивает ресурсами старший парт­нер. Можно доказать, что все случаи, когда на по­верхностный взгляд кажется, что РПЦ «диктует свою волю» государству, имеют иную подоплеку. Го­сударство уступает только тогда, когда уступка практически ничего не стоит или приносит пропа­гандистский эффект. Обратим внимание, например, что в вопросе о том, чтобы культовые здания были переданы в собственность, а не в безвозмездное пользование религиозным организациям, до сих пор не достигнуто никакого прогресса. Никакого результата не возымели протесты Церкви против демонстрации оскорбительного для православных христиан фильма «Последнее искушение Христа». Но в некоторых ситуациях представителям Москов­ского Патриархата государственные органы разре­шают, так сказать, выступать на первый план, что порождает иллюзию их особой влиятельности.

Причина этой политики представителей свет­ской власти - в отсутствии идеологии, «освяща­ющей» и легитимизирующей светскую власть в гла­зах народа. Это государственные деятели разных рангов пытаются восполнить за счет подчеркнутого сближения с Московским Патриархатом. Оценивая же позиции РПЦ в этой ситуации (не отдельных амбициозных клириков и иерархов, а именно Цер­кви), следует признать, что она подчас попадает в очень сложное политическое положение, когда лю­бой вариант ответа, реакции на жесты светской власти несет нежелательные последствия. (Такие безвыходные ситуации у шахматистов называют­ся «цугцванг» - любой вариант хода ухудшает по­ложение.) Возьмем для примера ситуации, создаю­щиеся при приглашении Патриарха на акт переда­чи власти от Ельцина к Путину и на другие подобные мероприятия. Такие случаи расцениваются некоторыми представителями других конфессий и атеистами как нарушение равноправия религиоз­ных объединений и как свидетельство происходя­щей клерикализации. Но выбор предпочтений в данном случае производится представителями го­сударства. Как должен реагировать Патриарх, ког­да Церковь в его лице выделяют среди иных кон­фессий? Отказ от подобных приглашений, от сбли­жения с властью чреват плохо прогнозируемыми последствиями для всей Церкви, согласие в конеч­ном итоге становится очередным шагом ко втяги­ванию Церкви в орбиту государственной политики (именно в силу неравенства «весовых категорий» партнеров в государственно-церковных отношени­ях). Таким образом, создающая видимость «клери­кализации» ситуация возникает не в результате политических амбиций Московского Патриарха­та. (Даже при их действительном наличии у него отсутствуют самостоятельные силы для их реали­зации.) Расстановка сил на политической арене в нашем случае другая.

Следует пояснить, что устойчивая тенденция на приоритетное сближение с РПЦ в политике госу­дарства создает определенный инерционно-кумуля­тивный эффект. Политическая влиятельность Цер­кви и отдельных священнослужителей, возникаю­щая в результате оказываемого им государством внимания, как бы накапливается и перераспреде­ляется. В результате в конкретном случае архиерей или священник может оказать реальное давление на представителей власти, добиваясь нужного ре­шения вопроса. Но такая возможность порождена не собственными властными ресурсами духовен­ства, а тем, что представители власти в большин­стве случаев ориентируются на указанную общую тенденцию. То есть в конечном итоге, опосредован­но, духовенство все же опирается не на свою неза­висимую политическую силу, а на те возможности, которые предоставлены государством.

В то же время не следует ожидать, что попытка использования Московского Патриархата для по­вышения авторитета светской власти обернется подлинным усилением РПЦ, которое позволит ей стать влиятельной независимой силой. Совершен­но необоснованно предполагать, что обладатели ре­альной власти добровольно поделятся ею с РПЦ, сами взрастят себе потенциального оппонента и со­здадут себе дополнительную проблему на полити­ческой сцене. (Хотя исторически известны и такие примеры, но это результаты политических просче­тов, как правило же, властью не делятся по доброй воле.) В этом плане сохранение государством за со­бой прав собственности на переданные в пользова­ние религиозным организациям культовые здания выглядит как желание сохранить сильное орудие контроля и воздействия на РПЦ.

Помимо этого, нельзя не принимать во внима­ние, что, несмотря на все «проправославные» жес­ты, политическая элита России, держащая в сво­их руках основные рычаги политического и эконо­мического господства, реально ориентирована на иные идеалы и ценности. Одним из убедительных свидетельств тому является, мягко говоря, непра­вославный дух большинства государственных и частных средств массовой информации. Совершен­но очевидно, что среди российских телеканалов и среди многотиражных газет и журналов нет ориен­тированных на РПЦ, сочувственно и регулярно ос­вещающих церковную жизнь. Это весьма достовер­ный показатель направления политики, проводи­мой владельцами СМИ, государством и частными лицами, в совокупности являющимися хозяевами страны. Так что правила политической науки не допускают вероятность осуществления «клерика­лизации» «сверху», за счет того, что сильные мира сего сделают из РПЦ силу, способную вмешиваться в государственные дела.

Один вывод из сказанного напрашивается сра­зу: в России реальна не «клерикализация» (с силь­ной самостоятельной Церковью, вмешивающейся в дела государства), а новая «синодализация» - сближение Церкви с государством по инициативе последнего, сопровождающееся усилением зависи­мости Церкви от государства, которое является ис­точником благ и льгот, предоставляемых в обмен на идеологическую поддержку светской власти. По­вторюсь, что неравенство политических сил госу­дарства и Церкви предопределяет характер такого варианта развития государственно-церковных от­ношений. Условный термин «синодализация» вовсе не означает, что Церковь должна формально стать частью государственной машины. «Синодализа­ция», в качестве альтернативы клерикализации, делает Церковь несвободной, зависимой от своего покровителя-государства, вынужденной в конечном итоге следовать в фарватере его политики.

Такой вариант развития отношений государства и Церкви, памятуя о результатах с которыми Си­нодальная церковь пришла к 1917 году, можно на­звать нежелательным для самой РПЦ, угрожаю­щим прежде всего ее интересам. Преподавание За­кона Божия в рамках общеобразовательной школь­ной программы, введение института полковых свя­щенников в армии и другие формы принудитель­но-казенного насаждения Православия, как и в прошлом, но в еще худшем виде приведет одновре­менно к профанации и к росту антицерковных на­строений в обществе. В то же время в странах, где имеется государственная Церковь, государственные чиновники достаточно серьезным образом вмеши­ваются в ее внутренние дела - издание каноничес­ких книг, назначение священнослужителей и т.п. Сближение Церкви с государством, будет ли оно формально происходить в рамках норм законода­тельства об отделении религиозных объединений от государства или же путем его изменения, неиз­бежно принесет Церкви не только льготы и преиму­щества, но и усиление государственного контроля и управления всей ее деятельностью. Такое разви­тие событий было бы противоположным общему направлению эволюции государственно-конфесси­ональных отношений в мире, для которой харак­терно освобождение религиозных организаций как от исключительных преимуществ, связанных со статусом «государственных», так и от соответству­ющего вмешательства государства в их внутреннюю жизнь.

Но второй вывод гораздо менее очевиден. Нельзя оценивать наметившийся процесс сближения го­сударства и Московского Патриархата однозначно отрицательно, если иметь в виду, каков наиболее вероятный альтернативный вариант идейно-поли­тической эволюции общества. Деидеологизированное плюралистическое общество, не защищенное от экспансии западной массовой культуры, от мораль­но-нравственного релятивизма, сложно назвать блестящей перспективой для России. А ведь имен­но к этому ведет нас так называемый антиклерика­лизм, выступающий фактически против любых попыток объединения здорового большинства на­рода вокруг традиционных религиозных идеалов.

При всех издержках, которые потенциально воз­можны в случае дальнейшего усиления влияния РПЦ на общественную жизнь, на государственные дела, на воспитание подрастающего поколения, следует признать, что критика «антиклерикалов» носит, так сказать, неконструктивный характер, не сопровождается выдвижением альтернативной основы для духовно-нравственного объединения общества. «Антиклерикалы» говорят о необходи­мости защищать свободу совести. Свобода совести действительно необходима, дабы каждый мог жить в соответствии со своими верованиями и убежде­ниями. Но в плане поисков общественного идеала, национальной идеи следует сказать, что свобода есть не самоцель, а средство существования об­щества. (С.Л. Франк, говоря о бессмысленности свободы при отсутствии жизненной цели, приво­дит в работе «Крушение кумиров» старую остроту: «Извозчик, свободен?» - «Свободен» - «Ну, так кричи: да здравствует свобода!») Вопрос поиска иде­ала, консолидирующего общество, противостояще­го идеологии индивидуализма, искусственно на­саждающейся в России в последнее десятилетие, ос­тается открытым.

Другим доводом, выдвигаемым против так на­зываемой клерикализации российского общества, является то, что она вступает в противоречие с кон­ституционными нормами отделения религи­озных объединений от государства. Однако за апелляцией к букве законов и к Конституции должно стоять научное и идейное обоснование того, поче­му оптимальна именно такая редакция закона или статьи Конституции. Иначе любая дискуссия быстро упирается в стенку. Правозащитники апел­лируют к действующему законодательству, видя в этом последний и решающий довод. Но на это им отвечают (те же, например, сторонники создания особого статуса для «традиционных религиозных организаций»), что закон устарел, не отвечает ре­альной жизни и его надо изменить. На этой точке аргументы сторон часто оказываются исчерпанны­ми и спор переходит в «перетягивание каната»: кто из спорящих лучше знает, чего хочет народ и что нужно для его пользы. Поэтому недостаточно знать и исполнять закон. Никто ведь не призывает в от­крытую нарушать законы - все говорят о необхо­димости его на свой лад «совершенствовать». Надо развивать в обществе понимание того, какая имен­но формула закона оптимальна, служит поддержа­нию социального и религиозного мира. Стабиль­ность общества и обеспеченность основных прав и свобод основываются не только на соблюдении за­конов, но еще более - на уверенности, что закон действительно служит общему благу и охраняет справедливость.

В порядке послесловия. Автор прекрасно созна­ет, что использование терминов «клерикализм», «клерикализация» применительно к религиозной ситуации в современной России будет продолжать­ся, хотя бы в силу практического удобства, привыч­ки и отсутствия замены. (Условно предложенная в статье «синодализация» - не в счет.) Однако хо­чется надеяться, что исследователи не оставят без внимания высказанные соображения о терминоло­гии и об отличительных особенностях отечествен­ных государственно-церковных отношений.

 

 



[1] См.: Lefebvre M. Ils 1’ont decouronne: du liberalisme a 1’apostasie. La tragedie conciliare. Escourolles, 1987. P.207.

[2] Следует возразить, что для верующих, в том числе для религиозных лидеров, религия является высшей цен­ностью, поэтому она в принципе не может рассматри­ваться ими как средство или инструмент. Напротив, по­литическая деятельность является для них инструмен­том для устроения земной жизни согласно религиозным идеалам.

[3] Оговоримся, что понятие «светские власти» шире, чем понятие «светское государство», в котором действует принцип отделения религиозных объединений от госу­дарства. Католический или православный монарх и соот­ветствующие органы власти и управления также приня­то именовать «светской властью» в отличие от церковных властей, церковной иерархии.

© 2007-2012 Центр древнерусской духовной культуры "Старая Русь"